НОЧНОЙ ЗВОНОК

Телефонные звонки в нашей большой коммунальной квартире дело обыденное. Пожалуй, даже ночные трели нельзя назвать редким исключением. Но все-таки странная и подчас мистическая вещь этот механический трезвон. Сознанием понимаешь, что местные звонки на одном и том же аппарате не могут отличаться друг от друга ни тоном, ни частотой, ни силой, но, тем не менее, что-то неуловимо и непостижимо разное в них есть. Словно не по проводам, а по бестелесному эфиру передаются этой то ли божественной, то ли бесовской машинке эмоции, аура звонящего. Сам же звонок это так, просто раздражитель, включающий у нас какое-то -надцатое чувство, которое вдруг пробуждается и улавливает чужое настроение на расстоянии. Действительно, ведь физикой же не объяснить, почему один и тот же человек по-разному реагирует вроде бы на одни и те же звуки. Все-таки, пожалуй, есть в них что-то подвластное не разуму, но чувствам.

Есть звонки радостные и все спешат наперегонки снять трубку, чтобы если уж и не получить своей собственной радости, то хотя бы как-то пусть и косвенно приобщиться к чужой.

Есть звонки легкомысленные, фривольные. На них обычно два претендента. Молодая, длинноногая и хорошенькая Люська и семидесятилетняя баба Настя. Причем энергия, с которой обе стремятся к аппарату, у них примерно одинакова, однако хотя Люська и шустрее, но обычно все решает лишь то, кто из них в момент звонка оказался ближе к аппарату. С Люськой-то все понятно, а вот бабе Насте эти звонки похоже нужны только затем, чтобы со взглядом укоризны передать трубку "сопернице", а на кухне посетовать на то, что из-за Люськиных разговоров с постоянно меняющимися хахалями телефон все время занят. Чем ей Люська не угодила непонятно. Другие висят на телефоне вряд ли реже и меньше.

Есть звонки деловые. К ним спешит только тот, кто ждет такого звонка, но каждый считает своим долгом выглянуть из комнаты и убедиться, что звонят не ему. А может быть, из любопытства кому это достался такой важный звонок.

Есть телефонные сигналы и безликие - без ауры. Это такие звонки, которые делаются ради желания просто поболтать. На них никто не бежит, не выглядывает, а, напротив, ждут, кому звон больше надоест, и тот снимет трубку, а потом постучит адресату в дверь. Обычно подходят к аппарату те, у кого комната ближе к телефону и звонки нещадно барабанят по мозгам.

Есть звонки случайные. На них с недоумением выходят многие, и тупо ждут, кто же первым возьмет трубку. Не всегда это оказывается человек, ближайший к аппарату из числа вышедших в коридор жильцов. В отместку за медлительность остальных, взявший трубку начинает изощренно издеваться над окружающими, затеяв длинный и как можно более непонятный разговор неизвестно с кем. Неясно кого этот разговор касается. Кого-то из жильцов конкретно или их всех вместе. Все стоят и ждут развязки. Через пару минут трубка вешается и оглашается сообщение, что ошиблись номером. Все расходятся, несолоно хлебавши, прекрасно понимая, что их намеренно дурачили. Хотя и обидеться-то, собственно, не на что.

В общем, много разных нюансов в телефонных звонках. Реакция на них может различаться в зависимости от настроения, но есть один особый вид звонков, при которых все в квартире замирает, что бы здесь ни происходило в данный момент, - это звонки страшные. Они, слава Богу, редки, но произойти могут в любое время суток. Эти звонки бывают неожиданными или же, напротив, мучительно ожидаемыми. Второе намного ужаснее. Наверное, у каждого человека, а часто и не раз приходит в жизни момент, когда он начинает покорно ждать такого звонка, и это ожидание гнетет неизбежностью грядущего горя. Выход к аппарату на такой звонок оттягивается всем населением квартиры, насколько позволяет здравый смысл. Особенно ночью, когда можно притвориться, что не слышишь. Но притворяться, тянуть до бесконечности нельзя и так или иначе кто-то все равно поднимается на Голгофу.

С некоторого времени и я был готов к такому звонку, но как заклинание твердил себе, что нет, не сегодня, не завтра, а может быть когда-нибудь потом и совсем не обязательно, что зазвонит вообще. Эфемерная надежда на какое-то сказочное чудо просто неистребима.

Неизбежность забренчала в два часа ночи и какой-то почти незнакомый от волнения голос, каким-то неестественным шепотом прошелестел едва слышно: "Андрюша, приходи". От Караванной улицы до Моховой буквально два шага через мост Белинского на Фонтанке. Но их еще нужно пройти, а ноги не несут. Останавливаюсь посреди моста и долго смотрю в черную осеннюю воду. В груди щемит, а в голове бьется только одна мысль: "Зачем? За что? Почему нельзя жить вечно? Да, собственно, похоже, что у нее это вовсе и не жизнь была, а какое-то невообразимое существование, составленное из почти непрерывной цепи совсем ненужных, нелепых и странных испытаний".

Медленно поднимаюсь в бельэтаж. Дверь в квартиру приоткрыта в ожидании меня, а за ней заплаканная соседка: "Понимаешь, смотрю - середина ночи, а свет у нее в комнате почему-то горит и горит. Стучу тихонько, заглядываю, а она уже… Наверное, нужно скорую вызвать, чтобы смерть зарегистрировали?". Я согласно киваю, скидываю куртку, захожу в комнату и притворяю за собой дверь. Все выглядит обыденно как всегда. Словно твоя живая душа еще здесь и ждет меня, чтобы что-то сказать или спросить. Меня это не удивляет. Ведь не можешь же ты уйти навсегда просто так, не поговорив, не попрощавшись именно со мной.

Осторожно, словно боясь разбудить, сажусь около кровати и машинально подбираю твою свесившуюся с постели еще теплую руку. Заострившееся, изрезанное морщинами лицо в обрамлении вороха седых волос светло и по-домашнему спокойно. Даже не верится, что это уже не сон, и ты больше не улыбнешься мне своей доброй улыбкой почти девяностолетнего мудреца. Здравствуй, вот мы и опять с тобой вдвоем. Словно и не расставались вчера. Может, поговорим-поболтаем о чем-нибудь как всегда? Больше, наверное, уже не дадут нам остаться наедине. Тебе всегда было что рассказать, а мне и не только мне что послушать. Артистичность и увлекательность твоих повествований не только не позволяла забыть услышанное, но и побуждала просить повторения при каждом удобном случае. Твои армейские истории и рассказы о непмановских временах всегда вызывали восторг любой компании за столом. Особенно, если их предварить рюмочкой - другой. И что интересно, повторялись эти истории всегда почти слово в слово, что говорит об их достоверности, несмотря на кажущуюся иногда фантастичность. Да, вообще-то я никогда и не замечал за тобой страсти привирать. Знаешь что, давай вместе повспоминаем. Я буду вспоминать, что слышал и видел о тебе и времени, а ты будешь добавлять о войне.

Жила-была еще с незапамятных дореволюционных времен в Санкт-Петербурге очень симпатичная и далеко не бесталанная веселушка Лелечка Алексеева. Окончила с отличием Анненшуле в уже Ленинграде и пока суд да дело паслась в артистических московских и питерских кругах, куда ввела ее московская родня с фамилиями, сплошь оканчивающимися на шляхтецкое -ский. Деньгами же на беззаботное существование в среде искусства и Торгсинов времен НЭПа обеспечивала питерская родня происхождением из фабричных и крестьян с русской фамилией, понятно, оканчивающейся на -ев. Как сложился такой странный родственный альянс бывшей московской аристократии и питерского сапожника-кустаря никто не отваживался ни исследовать, ни понимать. Факт, что у Лелечки были две равноправные и дружелюбные по отношению друг к другу матери. Одна родная - Агриппина в Москве, а другая приемная - Дарья в Ленинграде. В Москве куча дядьев, тетей и кузин из интеллигенции. В Ленинграде же приемные отец - дед Павел и мать - баба Даша (так мы, внуки величали их и поэтому так их стали звать все в семье) из простых людей и куча родственников с их стороны в деревнях на середине пути между Ленинградом и Москвой. Справедливости ради нужно сказать, что между всеми членами такого странного семейства существовали очень трепетные отношения взаимного приятия.

Круги культурной элиты на долю Лелечки свалились в виде общения и с Всеволодом Мейерхольдом, и Валерием Вольф-Израэлем, и Сергеем Образцовым и многими другими уже тогда известными и еще пока неизвестными деятелями искусства. Ей не без оснований прочили артистическую карьеру и совершенно непонятно каким образом она могла во время войны оказаться среди обслуги авиационного полка тяжелых бомбардировщиков.

…Авиационный полк под Вологдой, в котором я служила, состоял из бомбардировщиков ТБ3 (Дуглас) и бомбардировками совсем не занимался. Это был полк специального назначения. Он вывозил раненых, забрасывал в тыл немцам разведчиков и диверсантов, раскидывал над немецкими позициями агитационные листовки и всякое такое прочее. Часто машины летали и с разными поручениями в Ленинград. Я попала в полк в первые же дни войны как специалист по горюче-смазочным материалам…

Странное и противоречивое время этот самый НЭП. Есть все, но не везде и не у всех. Можно учиться где угодно, но не всем и не всегда. Можно запросто совершить какую-нибудь эксцентричную выходку публично, но не каждый может себе это позволить. Вот, например, один из знакомых Лелечки проиграл пари и во исполнение его в один из летних дней горожане с удивлением наблюдали, как по Невскому проспекту от Московского вокзала и до Главного штаба едет скрипучая и драная пролетка, запряженная форменным одром, а в ней с царственным видом, опираясь на роскошную трость, сидит какая-то фантастически неуместная здесь личность в черном фраке-визитке, в цилиндре, белых перчатках с моноклем в глазу и огромной сигарой в зубах.

Но шутки-то шутками, а происходили в то время дела и далеко не шуточные. Полным ходом шла негласная травля евреев. Им отказывали от продвижения по службе. Их не принимали на работу и увольняли под надуманными предлогами. Им закрывали доступ в высшие учебные заведения.

Еще один из знакомых Лелечки, молодой и талантливый еврей-художник, умница и эрудит поступал в Академию художеств. Поскольку отказать формально в принятии не могли, то решили просто завалить на вступительных экзаменах. Попытались, и не вышло. Все было сдано с блеском даже сверх всяких программных вопросов. Понятно, что для парня вся эта мышиная возня секретом не была. О негласных директивах по поводу евреев осведомлены почти все. Так вот, наступил последний экзамен. Какой уж я не помню, да, это и не столь важно. Что-то вроде естествознания. На все вопросы отвечено по высшему разряду и придраться не к чему. Тогда экзаменатор пошел на хитрость и задал дополнительный вопрос в заведомо бессмысленной форме: "Что вы увидите, если посмотрите на небо в микроскоп?". Вероятно, расчет был на то, что как любой нормальный человек, спрашиваемый, воспримет это просто как оговорку или пропустит мимо внимания и станет развивать тему телескопа. Вот тут-то его и сшибут влет. Но парню настолько опостылела вся эта дикость, что он ответил: "Дураков на свете много, а на небо и в драный лапоть смотреть можно". Получив два балла за этот щелчок по носу экзаменатору, он забрал документы и ушел, сняв на память, со стоящей в вестибюле бронзовой статуи Давида фиговый листок с причинного места. Так этот Давид и стоял потом несколько лет без листка.

У Лелечки еще со времен учебы в Анненшуле ближайшей подругой была еврейка Лена Немзер. Подруги походили по вузам и убедились, что единственное учебное заведение, куда могла бы поступить Елена - это лишь индустриальный техникум. Вот обе туда и поступили. Одна от безысходности, а другая из солидарности с подругой. Так и получилась вместо артистки техник по горюче-смазочным материалам.

…Войну с подачи пропаганды народ поначалу воспринимал как победное, шапкозакидательское шествие, а боевого опыта в войсках почти никакого. Что же говорить о нас, аэродромных девчонках, призванных в армию в силу специальности или вольнонаемных. Приказали нам отрыть траншею для защиты себя при налетах. Мы и выкопали ее глубокую и прямую как стрела. Получилось очень красиво.

Поскольку аэродром тыловой и не бомбардировочный, то у него не было такого сильного прикрытия как у прифронтовых. Налеты случались, но не очень часто. Самолеты наши маскировались хорошо, и особых потерь среди техники не было. Но вот около аэродромные строения, возведенные в мирное время, никуда ведь не спрячешь, а службы, которые сплошь состояли из женского персонала как раз там и обретались. Вот по этим постройкам иногда и начиналась пальба, когда налетали мессершмиты. Но чаще это был только один из них, который повадился к нам почти регулярно.

Это был какой-то странный немец. Подлетал незаметно и давал очередь по крыше. Пока он разворачивался, все девки высыпали из дома и, сломя голову неслись в свое красивое укрытие. Потом начинался аттракцион. Мессер заходил на атаку и палил по траншее. Мы же в это время прижимались к той стенке траншеи, которая не простреливалась с мессера. Он заходил с другой стороны, а мы прижимались к другой стенке. Погоняв так нас несколько раз, немец улетал и появлялся снова через день-другой. Крыша на нашем здании превратилась в решето, а из женского персонала так никто и не пострадал.

Потом мы поняли странность этого немца. Видимо это был немец с принципами, которые не позволяли ему убивать женщин. Он же ясно видел, кто выскакивает из дома. Никто ему не мешал вместо того, чтобы гонять нас от стенки к стенке поперек траншеи взять и прострочить всю ее прямолинейную красоту вдоль. Осталось бы только засыпать эту яму, и получилась бы миленькая дамская братская могилка человек на тридцать. Немец просто прилетал поразвлекаться. Наверное, сверху переполох, который он устраивал, выглядел очень потешно. Когда до нас это дошло, то мы пришли в ужас от мысли, что вместо него мог бы оказаться другой немец без джентльменского воспитания. Мы мигом выкопали боковые ходы, и в следующий прилет аттракцион не состоялся. Немец пальнул по крыше, покружил немного и исчез насовсем. Не знаю, может быть, он и громил сам аэродром, но в нашем углу больше не появлялся. Мы потом долго гадали, а не пытался ли он так научить нас уму-разуму строить себе укрытие и тем самым спас от смерти. Налетов-то потом разных еще ой-ой-ой сколько было…

Между окончанием техникума и войной произошло много разных событий. Лелечка вышла замуж за вполне респектабельного и неглупого экономиста-бухгалтера (который потом, на войне командовал автобатом) и превратилась просто в Лелю. Пошли дети - одна за другой пять дочерей. Я-то, единственный сын появился уже после войны. Не ожидалось вроде никаких бед, но как-то постепенно начали пропадать твои московские и ленинградские знакомые. Это ничего, что я, наконец, совместил абстрактную Лелю с тобой? Ничего, ну, и ладненько. Пропал Мейерхольд, растворился в неизвестности Вольф-Израэль, вышли и не вернулись многие другие. Только дед Павел, простая и святая душа, успокаивал окружающих, что, де, ничего ужасного и так уж, наверное, надо. Хотя и сам перестал сыпать шутками и откровенничать с клиентами, которые приходили к нему пошить или отремонтировать обувь.

Из исчезнувших людей возвращались немногие. Возвращались тихо и незаметно. Как бы не веря своему спасению, и ожидая, что вот-вот опять придут и заберут. Вернулся старший брат Лены Немзер - Владимир. Через несколько дней под благовидным предлогом устроили тихий семейный праздник по поводу его избавления. За столом сидели долго. Было о чем всем поговорить. Вдруг к речевому фону добавился какой-то посторонний, непонятный и монотонный звук. Ничего не понимая в происхождении странных звуков, собеседники в разных концах стола стали недоуменно переглядываться между собой и постепенно замолкать. Оказалось, что это Володя сидит и спит с открытыми глазами, негромко похрапывая. Потом он рассказал, что днем в камере запрещали сидеть и спать, а ночью допросы. Не он один научился спать стоя с открытыми глазами. Надзиратель заглянет в глазок, а заключенный стоит, опершись на стену, и смотрит в потолок. Тем и спасались от нервного истощения.

…Иногда удавалось слетать с оказией в блокадный Ленинград или отправить деду Павлу продуктовую посылку. Он наотрез отказался эвакуироваться. Детей же с бабушкой удалось вывезти в деревню, еще до того как окружение замкнулось. Меня отправили в двухнедельную командировку в Ленинград глубокой зимой первого года блокады. Вообще-то это была моя первая связь с городом с начала войны. В дом, где была наша квартира, попала бомба. Квартира частью уцелела, хотя и треснула стена, но все содержимое растащили мародеры. Мебель, ковры, картины, пианино, одежда и посуда растворились в неизвестности и остались лишь разбросанные тут и там поломанные детские игрушки, ценные только для нас самих бумаги, да негодная кухонная утварь.

Собрав письма, документы, фотографии я поплелась через снежные заносы на другую сторону улицы к деду Павлу. Слава Богу, жил он не с нами, а в своей квартире-мастерской. Вот и уцелел. Старик уже не мог ходить и отоварить свою иждивенческую карточку. Вот тихо и угасал под ворохом пальто и одеял уже никак не спасавших от холода. Все две недели я отпаивала и откармливала его тем, что привезла с собой. В Вологде для летящих по какой-либо надобности в Ленинград пилотов или командированных собирали все, какие только возможно продукты для адресной передачи или просто для раздачи по собственному усмотрению. Так что вещмешок у меня был довольно объемистый. И не один. Дед наш начал потихоньку оживать, вставать и даже хвататься за сапожный молоток.

Прослышав о моем появлении в городе, стали забредать и знакомые, которых я тут же подкармливала, сварив для начала какую-нибудь жиденькую кашку. Истощенные желудки не принимали грубой пищи. Те, кто жил рядом, приходили обедать каждый день, а кому добираться было далеко, уносили с собой запасец продуктов. Уже потом, позже дед Павел сам распределял в образовавшемся кругу провизию, присылаемую с оказией из Вологды. Как-то вот выжили почти все. Однажды дед Павел мне заметил: "Ты посмотри, как жадно и неаппетитно ест наша Тоня. Куда только подевались ее изысканные манеры". А я же подумала: "Видел бы ты себя со стороны в первые дни"…

Фронтовая и тыловая жизнь всегда полна каких-то странных, не всегда понятных, а подчас и неправдоподобных событий. Если не наблюдаешь их сам, то просто трудно бывает поверить рассказчику.

…В самом начале войны был издан приказ о награждении званием Героя Советского Союза военнослужащих пехоты, которым удавалось сбить немецкий самолет. Действительно, вой немецких истребителей наводил ужасную панику на необстрелянных или мало обстрелянных солдат. Видя это, немцы сбрасывали на наши позиции или марширующие части пустые, продырявленные бензиновые бочки, которые тоже устрашающе выли при падении.

Как-то прибегает одна из наших поварих и, запыхавшись от бега вопит: "Девочки, бежим! Там с последним транспортом раненого героя привезли". Герой - дело серьезное и редкое в то время. Как не посмотреть. Бежим. Прибегаем. Лежит в санроте молодой парень-хохол совсем не геройской внешности. Круглое лицо все в конопушках и курносый нос картошкой. Мы к нему: "Вы герой?" "Та не знаю, хличут минэ тут хероем, а чи херой я, чи нэт, то минэ не ведомо". Допрашиваем. Оказывается, что наш герой во время налета от страха и растерянности, не зная куда бежать, чтобы хоть как-то защититься, что-то делая, взвалил на себя пулемет Максим, влез с ним на какой-то каменный забор и начал палить в небо. И ведь попал же! После налета, когда его и пулемет стащили с забора, то он попытался влезть обратно налегке. Без помощи не удалось. Ранили же его уже несколько позднее…

…Один из наших самолетов подбили над линией фронта при возвращении. Горел двигатель, но, тем не менее, до аэродрома дотянули. Пламя перекинулось на фюзеляж, загнав бортмеханика и стрелка радиста в кабину пилота и отрезав весь экипаж от выхода. В боковых окнах пилотской кабины есть узенькие раздвижные форточки, чтобы можно было в случае чего высунуть руку и пальнуть из ракетницы или для какой-нибудь другой надобности. Приземлившись, ребята ужами проскользнули в эти форточки и только тем и спаслись. Иначе сгорели бы непременно. На следующий день пилота и штурмана этого экипажа я застала за странным занятием. Пилот стоит перед другим таким же самолетом и с задумчивым видом наблюдает, как штурман изнутри пилотской кабины пытается протиснуться в форточку. Плечи не пролезают никак…

…С нашего аэродрома в тыл немцам часто забрасывали разведчиков. Иногда отлет сопровождался забавным зрелищем. Самолет делал круг над аэродромом, а из него летели штанишки, бельишко пассажира. Он там переодевался. Видимо считалось, что в случае попадания самолета к немцам форма, одежда сброшенного парашютиста то ли не выдаст цели полета, то ли не расскажет о личности пассажира. Много, много их, разведчиков и диверсантов отправилось в неизвестное от нас.

И вот как-то встречаю в столовой полковника НКВД, лицо которого мне показалось странно знакомым, хотя среди такой публики у меня знакомых никогда не было, а террор против "врагов народа" наше семейство как-то обошел стороной. Разговорились. Оказывается, что он улетал от нас в тыл к немцам несколько месяцев назад. Правда, тогда он был в штатском. Сейчас же он просто сопровождает отправку других. По речи оказался довольно интеллигентным и занимательным собеседником, в совершенстве знающим немецкий язык, но почему-то он при его службе оказался слишком разговорчивым и рассказал мне непостижимую историю. Впрочем, он оговорился, что дело это прошлое, тайны уже не представляет, да и место действия и участвующих лиц он не раскрывает.

Выбросили его к партизанам, которые должны были обеспечить его появление в одном городке через приезд в поезде, следующего из Германии. Где-то далеко от целевого городка в поезд его и посадили. Приехал на место, зарегистрировался в комендатуре, как офицер из Берлина, командированный по каким-то пустяшным делам. Был канун Рождества и как-то сам собой решился вопрос с времяпрепровождением на следующий день. Тут же в комендатуре пригласили на офицерскую попойку по случаю праздника. Праздник развязанных языков. Чего уж больше желать разведчику.

Разумеется, наш герой на следующий день не столько пил, сколько слушал. Однако через некоторое время обратил внимание, что сидящий напротив него офицер уже в немалых летах, но в странно не соответствующих летам малых чинах молча в упор смотрит на него и глушит шнапс стакан за стаканом. Это удивило, но особенно не обеспокоило. Мало ли кто как ведет себя по пьянке. Но, немного погодя, этот офицерик поднимается, требует внимания и произносит: "В то время как наша армия стоит у ворот Москвы и на берегу Волги среди нас находится русский шпион". И указывает на нашего героя. Тот, конечно, полез в бутылку, выпячивая грудь, бренча богатыми регалиями и требуя сатисфакции. Офицерика куда-то оттащили и праздник продолжился с извинениями перед гостем из Берлина.

Наш-то, конечно, сообразил, что в гарнизоне-то, наверное, не все пьяны и если офицерик обратится, куда и к кому надо, то дело примет совсем не праздничный оборот. Пришлось быстренько выйти под благовидным предлогом и через подпольщиков пробираться к своим. Потом он долго размышлял, что же такое произошло. Пришел к выводу, что этот немчик, наверное, когда-то прошел через его руки по каким-то делам. Много их было за много лет и всех, конечно, не запомнишь, да и лицо немца, конечно, сильно изменилось со временем. Немец же ничего и никого не мог забыть. Допросы-то проводились с пристрастием…

Со временем на твоей гимнастерке стали побрякивать медальки, к которым ты относилась почему-то без должного почтения, скептически. Хотя и были получены они по большей части более чем справедливо. Бывало, награждали и просто как бы за выслугу или чтобы не выглядеть хуже других, придумывая в наградных листах заслуги. Ведь из штаба армии все время долбили: "Вы что там? Где представления? У вас там курорт что ли?" Медаль за отвагу ты именовала "серебряный рубль на тряпочке", а когда я подрос до детсадовского возраста, то отдала все свои регалии мне во владение, и я, нацепив их на рубашку, бегал по двору в отцовской пилотке и портупее, играя с мальчишками в войну. По-разному люди относятся к своим наградам. Для одних - это самоцель. Для других - предмет гордости. Для третьих не важны награды совсем, - сделал дело и ладно, чего тут превозносить и превозноситься. Ты всегда относилась к последним, что бы и как бы хорошо ни делала.

…Готовили самолет к вылету в мое дежурство. С него ночью должны были разбросать над фронтом пару тонн листовок для немецких солдат. Зима, холодина жуткая. Самолет только что вернулся из пробного после ремонта полета. Мигом загрузили. Механики осмотрели еще горячие двигатели, я проконтролировала дозаправку. Все обычно и нормально. Самолет выруливает на старт, и двигатели вдруг глохнут. Повторные попытки запустить их, тоже безрезультатны. Командование и персонал в панике - срыв боевого задания НКВД. Для многих это пахнет трибуналом, разжалованием, штрафбатом, а для главного виновника - расстрелом.

Оттащили самолет со взлетной полосы и стали копаться в моторах. Поломок не нашли. В чем дело непонятно. Стали сливать бензин. Не течет. Ткнули отверткой в горловину бака, а там лед - самолет заправили водой, которая на морозе мгновенно застыла. А заправляла-то я. Состояние мягко сказать обморочное. Нет, чувствую, как волосы на голове зашевелились. Развели костры под крыльями, притащили все, какие только были паяльные лампы и ребята принялись вытапливать воду из баков, трубопроводов, чтобы выпустить самолет хотя бы через сутки.

Началось внутреннее расследование в полку пока что без привлечения НКВД. Это были три дня полного кошмара и какого-то животного страха. Откуда могла взяться вода? Проверили заправщик. А что его проверять, если он пустой. Ну, лужица грязной воды на дне. Вскрыли горловины всех подземных цистерн. Везде бензин. Получается, что я в сговоре с водителем заправщика залила в баки где-то взятую воду. В эту чушь, конечно, никто не верит, но НКВД-то способно поверить во что угодно. Комполка спрашивает: "Леля, как, по-твоему, так вышло?" Откуда я могу знать, но мысль лихорадочно работает.

Вода, всегда содержащаяся в каких то количествах в любом бензине, постепенно образует слой внизу цистерны. Конечно, периодически ее наличие проверяется и вода откачивается. Делается это в соответствии с графиком и график соблюдается. Так что никакой воды в цистернах вроде бы не должно быть. Во всяком случае, если и может оказаться, то не настолько много, чтобы заправить самолет. А если вкачали в заправщик этом случае всю воду, какая была в цистерне? Там ее больше нет и доказать, что была невозможно. Единственная оправдывающая наличие воды ситуация состоит в том, что бензин приходит с разной насыщенностью водой и при высокой насыщенности воды в цистерне может скопиться много больше, чем обычно. Тогда шланг заправщика, опущенный в цистерну на обычную глубину, мог оказаться в необычно высоком водяном слое.

Подгоняем к цистерне насос и начинаем качать - идет бензин. Говорю, что нужно опустить шланг до дна. Ведь с обычного-то уровня воду выкачал заправщик. Какая глубина цистерны никто не знает. Соединяем два шланга и запихиваем в цистерну - идет бензин. Может быть, шланг слишком длинный, дошел до дна, загнулся крючком и опять вышел в слой бензина? Отыскиваем длиннющий шест, нащупываем им дно. Ага, длины шеста хватает. Привязываем к концу шеста шланг и упираем в дно - идет бензин. Уже в полном отчаянии говорю, что нужно немного подождать пока пройдет бензин скопившийся в самом шланге. И тут поперла грязная, ржавая вода. Выкачали несколько тонн. Следствие прекратили, и все как-то обошлось.

Я слышала от кого-то, что у человека в большом горе, страхе вдруг, откуда не возьмись, появляются вши. Ерунда, конечно. На следующий после злополучной заправки день начался какой-то зуд в голове. Поскребла ногтями волосы - под ними вши, которых у нас тут никогда и не водилось. Все-таки не окопы. Кругом чистота. На следующий день после того, как все разрешилось, они исчезли сами собой, словно и не было. Вот такая вот ерунда…

Кончилась война. В уличном строю домов зияют провалы развалин. Постепенно их разбирают, но пустыри кое-где остаются еще на долгие годы. Вернулись из эвакуации дочери с бабушкой Дарьей. Только теперь нас стало меньше - две девочки погибли. По улицам, в разной степени подпития целыми днями слоняются инвалиды войны, потерявшие трудоспособность вчистую. Правда "слоняется", наверное, не совсем то слово, которое можно применить к обрубку человека без ног, который катится по улице на доске с колесиками, отталкиваясь от тротуара руками. Особенно скапливаются инвалиды на Мальцевском рынке и у Спаса Преображенья на улице Пестеля. Здесь и копеечку могут подать, и сообразить на троих легко, да и угостить могут за просто так. Некоторые все-таки находили себе работу уличными сапожниками-будочниками или чистильщиками сапог. Там ног не нужно. Те же, которые так и не нашли себе места и не бросили пить и шуметь о своих подвигах как-то тихо и бесследно почти все исчезли. Твой муж после войны тоже запил, хотя пронесло его по войне только с легкими ранениями, и в работе для него недостатка не было. Пил год, пил два и уже после рождения сына. Стали пропадать вещи, а когда он на упреки, что не хватает денег даже на еду детям заявил, что, мол, пусть привыкают к физкультуре желудков, то пришлось выставить его за дверь. Буянил время от времени на улице у окон и двери (новую квартиру взамен разрушенной дали в первом этаже соседнего дома). Потом смирился и пропал из вида.

…Разрушенные дома часто восстанавливали пленные немцы. В том числе и соседний дом, в котором мы жили раньше. Окружающие относились к ним по-разному. Одни с ненавистью, другие с терпимостью и пониманием того, что войны затевают не народы, а политические провокаторы, авантюристы затесавшиеся среди нормальных людей. Мы все пострадавшие. Никто еще не видел людских масс, которые оказывались бы у раздела трофеев хотя бы и самой легкой и победоносной войны. Народам и при победах доставалось только горе.

Этих немцев не держали взаперти, и они свободно перемещались по городу, возвращаясь в казармы только к ночевке и перекличке. Куда убежишь в чужой стране. Некоторые из них были настоящие затейники по части всяких рукомесел. Особенно столяры и слесари. Из деревяшек и попавших под руку железок выделывали такие затейливые штуки, что не перестаешь дивиться человеческому мастерству. Потом эти умельцы ходили по дворам и продавали или меняли на продукты свои поделки. Особым спросом пользовались красивые деревянные портсигары, чудесные шкатулочки с секретом и необыкновенно красивые резные фигурки, ну, и, конечно, всякие кухонные приспособления.

Франц из Кельна, работавший как раз на восстановлении соседнего дома, как-то незаметно прибился к нашей семье в качестве помощника бабы Даши и добровольного "компаньона" для деда Павла. Первый раз он появился у нашего кухонного окна, за которым баба Даша вовсю занималась стряпней. Что уж там он предлагал я не помню, но когда услышал, что ее дочь говорит по-немецки, то пришел вечером познакомиться, поговорить, да так и застрял почти до самой ночи, болтая со мной и девочками на какой-то нелепой смеси немецкого и русского. Когда через пару визитов Франц узнал, что дед-то наш сапожник, то у него загорелись глаза как у душевно больного. Оказалось, что он тоже сапожник и настолько стосковался по своему ремеслу, что готов душу дьяволу заложить за то, чтобы подержать в руках шило с дратвой. Отвели его к деду.

Если наблюдать за этой парой со стороны, то и цирка никакого не нужно. Они мгновенно нашли общий язык, хотя один ни бельмеса не понимал по-немецки кроме "зер гут", а другой по-русски изъяснялся так, что даже человеку, не знающему немецкого понятнее было бы, если бы Франц говорил на своем родном языке. Пока кроили кожу, то все было чинно и тихо. Потом садились рядом, и каждый по-своему начинали тачать обувь. Вот тут-то все предшествующее благообразие мгновенно взрывалось. Каждый начинал учить другого делать правильно. Сопровождалось это невообразимой жестикуляцией, тыканьем пальцами в мнимые огрехи, разными немецкими и русскими нелестными эпитетами в адрес друг друга и, разумеется, матом только на русском языке. Причем до сих пор я никогда не слышала от деда Павла ни единого матерного слова, ни в каких ситуациях. Устав от битвы, они садились спиной друг к другу и, насупившись, продолжали работу. Только дед Павел бубнил себе под нос что-то о проклятых оккупантах, с которыми он больше не желает иметь ничего общего. Закончив дело, молча пили чай и, не прощаясь, расходились. На следующий день после работы на стройке или в выходной Франц появлялся в мастерской, как ни в чем ни бывало, и весь спектакль повторялся опять с начала до конца. Клиенты же отличить "нашу" обувь от "вражеской", никак не могли.

Пунктуальность немцев, действительно, национальная черта. Если Франц сказал, что придет в такое-то время, то это будет минута в минуту и можно на стук в дверь не спрашивать: "Кто там?". Ответ непременно будет: "Немецки зольдат!" Но однажды он опоздал на целых пол часа: "Где же твоя хваленая немецкая аккуратность, Франц?" В ответ унылое: "Это не моя немецкая аккуратность, а ваши русские трамваи". Прошел почти год и Франц принесся к нам сам не свой: "Нас отправляют домой!" Дед прослезился на прощанье, и больше о Франце мы ничего не слышали…

Летом пятьдесят седьмого года мы с тобой поехали на Украину. Тебе нужно было подкрепить организм хорошим отдыхом перед сложной операцией на желудке. С нами в купе оказался какой-то гражданин, который никак не мог найти себе места. Он непрерывно суетился, высовывал голову то в окно купе, то в окно в коридоре, бегал из конца в конец вагона, заговаривал со всеми по поводу и без повода. Казалось, что будь он в силах, то стал бы сзади подталкивать поезд, чтобы тот ехал быстрее. Его возбуждение стало понятным, когда выяснилось, что его реабилитировали и вот сейчас он едет домой после девяти лет проведенных в лагере.

На обратном пути мы заехали в Москву повидаться с тамошней родней. Зашли и в кукольный театр Сергея Образцова, когда там не было спектакля. Ты что-то долго объясняла какой-то женщине. Потом та удалилась в служебную дверь, и через пару минут вместе с ней к нам вышел Сергей Владимирович. Он долго всматривался в твое лицо и словно выдохнул: "Леля, ты?" Женщина увела меня смотреть невообразимое собрание почти живых удивительных кукол, а потом мы пили чай в кабинете, где в разговоре участвовали только вы двое. На этом и кончилось, так почти и не начавшись, мое знакомство с великим мастером волшебной сказки.

Потянулась череда лет рутины и застоя, в один из которых наша квартира была признана непригодной для жилья и мы те, кто еще жил в ней оказались расселенными поодиночке в разные коммуналки. Несмотря на преклонный возраст, социальный взрыв восемьдесят девятого года не оставил тебя равнодушной и ты живо переживала тогдашние и последующие события. Действительно, если судить по лозунгам, призывам и намерениям новых лидеров появилась надежда на лучшую жизнь, которую ты лелеяла глубоко в душе и которая, наконец, вот-вот готова была осуществиться хотя бы и поздно, хотя бы и чуть-чуть, хотя бы и не для тебя, но хотя бы увидеть краешком глаза. Но ты не увидела ничего, кроме еще большей нищеты, чем прежде, повальной коррупции, воровства и бандитизма вокруг, обмана и предательства тех, у кого была надежда на новую жизнь. Мы опять проиграли выигранную войну. Только война была уже не с чужими, а со своими. От того и было как-то особенно тошно.

Я медленно окинул взглядом крошечную, узкую комнатушку похожую на поставленный боком кирпич. Поняв при этом, что уже давно говорю с тобой вслух. Простенькая мебель, которую мы с тобой покупали когда-то давно на мои первые рабочие получки, убогая утварь на столе и в буфете, детские рисунки внуков и внучек на стенах. Вот и все, что досталось тебе от щедрот родины за свою долгую и трудную жизнь. Это да издевательские ветеранские подачки в виде копеечных льгот и столь же унизительных копеечных подарков к некоторым редким праздникам. Более или менее терпимая пенсия и та превратилась ни в что.

Была ли ты счастлива? Ты никогда об этом не говорила. Похоже, что все же была. Нужно просто вспомнить твое лицо, когда ты нас всех наряжала на первомайскую демонстрацию или хлопотала вокруг девочек перед их выпускным балом. И как мы всей семьей наряжали новогоднюю елку, а затем, изныв от предновогодней суеты, устроившись за столом с праздничными яствами, хором считали удары кремлевских курантов. Конечно же, была, несмотря ни на что.

В ночной тиши с улицы донесся хлопок автомобильной дверцы. Наверное, это приехали за тобой и чужие люди с носилками уже поднимаются по лестнице. Они прервут нашу последнюю беседу и бесстрастно унесут тебя неведомо куда и неведомо зачем. Твое тело, конечно же, не заслужило посмертного прозекторского надругательства, но я не могу ничем воспрепятствовать - закон уж у нас такой. Прости Мама Оля.

© Андрей Басов, апрель 2005 г.